Zhanar will come up with clever text or Karina... Definitely not Darina

ЕЛЕНА И ВИКТОР ВОРОБЬЕВЫ
СЕРИЯ ВЫСТАВОК В ГМИ РК ИМ. КАСТЕЕВА, ОРГАНИЗОВАННЫХ ГАЛЕРЕЕЙ ASPAN, ВОЗВРАЩАЕТ КАЗАХСТАНСКИМ ЗРИТЕЛЯМ МЕЖДУНАРОДНО-ПРИЗНАННЫХ ХУДОЖНИКОВ, МНОГО ЛЕТ ВЫСТАВЛЯВШИХСЯ В КУЛЬТУРНЫХ ЦЕНТРАХ МИРА И НЕЧАСТО ВЫСТАВЛЯВШИХСЯ НА РОДИНЕ. НА ЭТОТ РАЗ БЫЛИ ПРЕДСТАВЛЕНЫ ЕЛЕНА И ВИКТОР ВОРОБЬЕВЫ – ХУДОЖНИКИ, УСПЕШНО УЧАСТВОВАВШИЕ В ТАКИХ ФОРУМАХ, КАК СТАМБУЛЬСКАЯ БИЕННАЛЕ, ВЕНЕЦИАНСКАЯ БИЕННАЛЕ, СИДНЕЙСКАЯ БИЕННАЛЕ, ЧЬИ РАБОТЫ ТРАНСЛИРУЮТ МИРОВЫЕ МУЗЕИ, ТАКИЕ КАК MUHKA В АНТВЕРПЕНЕ ИЛИ MACBA В БАРСЕЛОНЕ.
СЕРИЯ ВЫСТАВОК В ГМИ РК ИМ. КАСТЕЕВА, ОРГАНИЗОВАННЫХ ГАЛЕРЕЕЙ ASPAN, ВОЗВРАЩАЕТ КАЗАХСТАНСКИМ ЗРИТЕЛЯМ МЕЖДУНАРОДНО-ПРИЗНАННЫХ ХУДОЖНИКОВ, МНОГО ЛЕТ ВЫСТАВЛЯВШИХСЯ В КУЛЬТУРНЫХ ЦЕНТРАХ МИРА И НЕЧАСТО ВЫСТАВЛЯВШИХСЯ НА РОДИНЕ. НА ЭТОТ РАЗ БЫЛИ ПРЕДСТАВЛЕНЫ ЕЛЕНА И ВИКТОР ВОРОБЬЕВЫ – ХУДОЖНИКИ, УСПЕШНО УЧАСТВОВАВШИЕ В ТАКИХ ФОРУМАХ, КАК СТАМБУЛЬСКАЯ БИЕННАЛЕ, ВЕНЕЦИАНСКАЯ БИЕННАЛЕ, СИДНЕЙСКАЯ БИЕННАЛЕ, ЧЬИ РАБОТЫ ТРАНСЛИРУЮТ МИРОВЫЕ МУЗЕИ, ТАКИЕ КАК MUHKA В АНТВЕРПЕНЕ ИЛИ MACBA В БАРСЕЛОНЕ.
Елена и Виктор Воробьевы
«Быстрое изготовление осени»‎ 2001 г.
Первый вопрос связан с вашей двойной авторской личностью. Сложно ли вам работать вдвоем и как вы это все делаете, как в вашем дуэте распределяются обязанности?

Елена: У нас уже телепатическая связь: один что-то подумал, другой уже говорит.

Виктор: Лена, допустим, напевает мелодию, а она у меня в голове.

Елена: Иногда я думаю: что, неужели он не понимает, ведь я об этом только что подумала, а он не догадывается! И он мне тоже такие же претензии предъявляет. Что касается работы, то проекты бывают разные, и пути к результату тоже.

Виктор: Ну, у нас бывают такие проекты долгоиграющие, как «Голубой период», к примеру…

Елена: А есть вещи парадоксальные, неявные. Они исходят из каких-то озарений, неких представлений. Допустим, когда-то давно я посмотрела на асфальт во дворе и прямо явно увидела красную клубнику, которая там должна лежать. Так вот мне захотелось. Я же живописью занималась и иногда ощущение цвета – как ощущение вкуса, хочется чего-то такого, оно изнутри идет. Так ощущение визуальности сравнимо со вкусовым. Из асфальта появилась работа «Клубничный десерт». А вообще, Маслов же уже написал, характеризуя Витю, цитирую: «Приверженность семье каждый раз подтверждает добросовестным осуществлением малоосуществимых проектов супруги…».

То есть ты хочешь сказать, что теоретизируешь, даешь техническое задание, а плотью проекта занимается бог-творец, это Виктор?

Елена: Это, конечно, не техническое задание, мало ли какой бред в голову взбредет… Искусство не метод арифметического сложения, не логичная раскладка, в которой все можно объяснить, это вообще скучно, хотя сейчас даже модно. Нужно сделать вот так и вот так, чтобы оно было и красиво, и полезно, чтобы добро несло людям, экологичное было и так далее. Но искусство бесполезно само по себе, я все время об этом говорю… Это из сферы чистого исследования, как фундаментальная наука. Если впереди ставить пользу, то это уже из сферы дизайна, пропаганды, идеологии. А так как у нас Витя очень ответственный товарищ (я-то безответственная, во всяком случае пытаюсь быть таковой), чтобы не тормозить поначалу, не отвергаются никакие предложения, а Витя как ответственный человек подхватывает. А с другой стороны, он утверждает, дает добро. В конечном итоге мы несем общую ответственность за свои работы, за результат.

Виктор: Всегда, когда вместе работаешь, это помогает… Хочется взгляда со стороны, такого контроля – стоит ли осуществлять идею.

Елена: Без диалога, сам на сам, сложно что-то сделать. И хотя некоторые считают, что они гении-одиночки, на самом деле наверняка у них есть люди, с которыми они ведут беседы. Это отражение, эхо такое. Ты ему говоришь, он откликается, или он тебе говорит, ты откликаешься и тому подобное. Допустим, Ван Гог переписывался со своим братом Тео. Возможно, во многом благодаря этому диалогу он состоялся как художник. Тео держал его на плаву.

Виктор: Ну, некоторые можно сказать «в диалоге с Господом»…

Елена: Допустим, взять Сергея Калмыкова, ему же не с кем было разговаривать, и он писал письма Леонардо да Винчи… Вокруг члены Союза художников, советский строй, ему не с кем было словом обмолвиться…
«Необходимые добавления. Ателье.»‎ 2010 г.
«Искусство бесполезно само по себе, я все время об этом говорю... это из сферы чистого исследования, как фундаментальная наука.
Если впереди ставить пользу, то это уже из сферы дизайна, пропаганды, идеологии.»


Вы же начинали как скульптор и живописец, заметили, как произошел сдвиг или, так сказать, квантовый скачок в сторону contemporary art? И вообще, был ли он или это параллельные ипостаси?

Елена: У меня уже были принципы, касающиеся картины: она не должна быть нарративной (это не должна быть иллюстрация), то есть это объект по своему умению, работа с цветом, массой, намек на натюрморт или пейзаж и т. д. В качестве объектов изображения фигурировали бытовые предметы типа чайника, вилки… Допустим, в одной из первых инсталляций 1995 года «Эволюция роста, эволюция мысли, революция сознания» мы использовали бытовые объекты в качестве носителей сущности. Но если честно, так как живопись являлась для меня серьезным занятием, то к инсталляции мы перешли как к шутке, казалось, что это достаточно просто. Такой переход от краско-массы, из плоскости мы показали, по-моему, в 1996, в объекте «Попытка материализации». Работа состояла из трех частей: живопись, одновременно переходящая в предмет, – там был нарисован чайник, и картина переходила в реальный чайник.

Виктор: Помнишь, мы поехали в Москву, это как раз конец советского периода. В 90-е это было место активной художественной жизни, единственное, куда мы могли в то время попасть. А до этого выходил журнал «Декоративное искусство», и там уже начали представлять современных художников. На Якиманке была масса галерей и Центр современного искусства. Мы там увидели много нового для нас. Много выставок, в том числе и «Гамбургский проект» Виктора Мизиано, где все работы были в диалоге. Интересно. И Хальфин тоже туда стремился, он как раз делал выставку в «21» галерее, мы там встретились с Лидой Блиновой, Рустамом Хальфиным, Назипой Еженовой и Александром Бренером…

Елена: Но мы почувствовали себя чужими, потому что там своя была атмосфера, свои персоналии, и вклиниваться в эту атмосферу не имело смысла. Мы посчитали, что у нас идет свое развитие. Мы поняли, что в Москве этот поток идет своим ходом, а мы как-то так, в сторонке. Какое-то свое, другое у нас течение.

Виктор: Интересно, что мы первый раз, можно сказать, выехали, а когда галеристам в Москве показывали свои работы, они говорили: «Видно, что вы давно сотрудничаете с Западом», хотя это было совсем не так.

Елена: В общем, мы решили с Москвой не связываться. И тут у нас в Алма-Ате как раз все и закрутилось.
«Реориентация»
2010-2013 гг.

А что для вас включает в себя ипостась художника, особенно современного искусства? Кто для вас художник современного искусства?

Елена: Художник у нас спит! И выставка у нас называется «Художник спит». Почему художник спит? Потому что, в нашем понимании, только по необходимости он должен действовать. Вот сейчас что мне не нравится в сегодняшнем моменте – вроде ребята молодые, неплохие, но креативят, это слово «креатив» я терпеть не могу! Много креативщиков… И считают, что креативить – это придумать что-то такое интересненькое, забавное, прикольное. Но если ты что-то там накреативил, то это не значит, что ты художник вообще. Поэтому считаю, что художник должен спать и просыпаться, только если действительно надо отреагировать. Попусту нельзя креативить, свою креативную энергию надо придерживать, не разбрасывать.

Виктор: Ну, это если вульгарно объяснять…
Елена: Художник реагирует на реальность и показывает ее другим людям, которые не могут сами увидеть эту реальность, то есть художник – это глаза общества. Если сравнивать с музыкантами, я не могу создать некое музыкальное произведение, потому что я этого не слышу, а музыкант слышит. Так что художники видят нечто, что другие не видят, и могут это показать. Хотя все сейчас больше смотрят в социальные сети. «Фейсбук» все и покажет, и расскажет, и обсудит.

Виктор: Не только художник может видеть, просто сейчас такой бешеный ритм жизни, что все несутся и ничего не замечают, заняты своей работой, а художник может ухватить, отрефлексировать и показать.

Елена: Дело в том, что сейчас многие, кто работает с фотоаппаратом, занимаются тем, что просто что-то фиксируют. Это забавно, интересно, я не спорю, но это еще не работа художника. Потому что просто зафиксировать забавные моменты, интересные фактуры, следы прошлого, артефакты, останки советского – это еще не работа.

Виктор: Вот идет критика, что форма это не столь важно, а взять авангардистов, Маяковского допустим, убрать его форму – будет пшик… Получается, у него каждое слово – как гвоздь вколоченный. Но это примеры из прошлого. А сейчас говорят: художник умер…

Елена: Кто такой художник? Это тот, кто может облечь в форму некое содержание. Чтобы увидеть это содержание, нужна форма, художник предъявляет эту форму, то, что другой не сможет сделать. Вот задача художника. Думаю, что главная проблема нынешнего искусства в ситуации вседозволенности, это проблема адекватной формы.
Из серии «Казахстан. Голубой период.»
2002-2005 гг.

Ведете ли вы какие-то виртуальные диалоги с другими художниками, вообще есть ли художники, которые вам близки и которых вы, возможно, считаете своими визави?

Елена: Кто вызывает интерес, если брать из поколения старших, то, думаю, это концептуалисты. Нам ближе, конечно, московские концептуалисты, поскольку у нас общее прошлое. И хотя у нас с ними совсем разные вещи, они нам интересны, через них хорошо читается эпоха. Как писал Борис Гройс, социалистический реализм – это сырье типа нефти, и только после концептуального переосмысления его можно предъявить в качестве искусства. Что-то в этом роде… И вообще концептуалисты – американские, Гордон Мата Кларк, это интересно. Из нынешних художников, уже классиков, – Фрэнсис Алюс, Сантьяго Сьерра, интересны некоторые с украинской сцены. Например, Никита Кадан, серьезный художник. Он несет некую ответственность за ситуацию и предъявляет ее. Хотя, конечно, художник никому ничего не должен, но это зависит от самого художника, каждый сам на себя взваливает эту ответственность. Я не буду называть, кто не нравится конкретно, но мы называем некоторые вещи популярными на международных выставках – это декоративно-политическое искусство. То есть те, которые используют политические моменты только для того, чтобы предъявить их в съедобной декоративной форме.

Давайте вернемся к нашим реалиям. Выставка в ГМИ РК им. Кастеева, я понимаю, безусловно, важна, но все-таки как вы лично ее позиционируете, что она для вас значит, что это за явление?

Елена: Мы пока готовились к этой выставке, перелопатили несколько вариантов экспозиции, уже мысленно пережили и такую экспозицию, и этакую… Но главное, что у нас все-таки не было такой большой персональной выставки здесь в Алматы, да и, в общем-то, нигде, потому что выставки за рубежом в основном групповые.

Виктор: Если и были персональные выставки в Милане в галерее Лауры Булиан, то это небольшое галерейное пространство, вмещающее несколько проектов.

Елена: Да, музей – это другое, но я не знаю, насколько наш музей отвечает идее показа современного искусства, по своему устройству и предназначению. Хотя из интервью директора Гульмиры Шалабаевой видим: у нее есть такое желание, чтобы там было современное искусство. Наш музей как институция существует, и неплохо бы было там что-то показать, но для показа contemporary art он не совсем приспособлен, это не его задача. А если говорить по сути, то, конечно, хочется, чтобы люди посмотрели выставку. Мы выставим наши работы, и будет какой-то отклик.

Какой-то headline, генеральная линия выставки у вас есть, что это за выставка, чем она отличается от других?

Елена:Тут главное – идея пространства: личное пространство, пространство города, степи, ощущение человека в этом пространстве и вообще пространство современного.

Виктор:Мы ведь даже от части работ отказались, для того чтобы выставка была более цельной. Тут важно еще показать ощущение какого-то одиночества в этом мире, как в работе «Обратная сторона пейзажа». Из городской среды человек виртуально перемещается в открытое, голое пространство.

Мы уже упомянули какие-то стержневые работы выставки, какие вы выделяете особым образом?

Виктор: Если говорить про выставку, то, конечно, «Художник спит». Лена ее по-своему оценивает, я немножко по-другому трактую. Это такой срез общества, и не только нашего, казахстанского, когда здоровые силы спят. Здесь не говорится о какой-то революции или чем-то подобном, просто они спят. Такой анабиоз. И это все движется: кто-то мыльные пузыри пускает, кто-то еще чем развлекается. И когда он проснется? Рано или поздно должен проснуться.

Елена: Основные работы, которые у нас будут это, конечно, «Базар», «Казахстан. Голубой период», «Фото на память», «В поисках разума», «Реориентация».

Виктор: Они хоть и вытекают из постсоветского пространства, но отражают и сегодняшнюю ситуацию.

Елена: Вообще, выставка описывает текущую постсоветскость, я бы так сказала. Потому что, может быть, многие считают, что с советским уже все покончено. Нет. Эта постсоветскость – длящаяся, она тянется и тянется. Фиксация момента, констатация, что другого времени пока нет.
«‎Фотография на память. Если гора не идет к Магомету...» 2002 г.
Были ли затронуты темы национального, вненационального, интернационального, тема так называемых «азиатских русских»?

Виктор: У нас есть работа «Орнаментализатор». Это интерактивная инсталляция достаточно крупных размеров…

Елена: Эта работа отражает идею национального в современных условиях, насколько эта идея адекватна сейчас. Людей как бы делят на какие-то категории, сорта, как породы животных. У этого порода – русский, у того – казах, у другого – кореец и так далее. Привязывают то, что соответствует культуре этой или той породы. Это вещи, навязанные сверху. Национальные черты, ментальность, развивающиеся снизу, – это одно, а вот когда тебе сверху начинают говорить: вот это так, ведите себя вот так, – это некие политические рамки. У людей должна быть некая свобода выбора, люди должны задумываться, как им удобно сосуществовать.

Виктор: У нас эта работа с национальным орнаментом. В данном случае казахским, но это может быть любой другой орнамент, тут важна суть.

Елена: Речь идет о том, что такое национальное, спущенное сверху. Раньше в Советском Союзе была идея интернационализма, состоящего из национальных частей. Это был некий идеалистический ковер, который состоял из различных узоров. Сейчас ковер распался, остались отдельные узоры, которые представляют некую ценность отдельного элемента. И вот какие-то элементы, почему то считаются лучше, чем другие. Об этом идет речь – о дробности, о частности, возведенной в абсолют.

Виктор: Получается, что если в многонациональном обществе доминирует что-то одно, то сужается движение в артериях, так сказать.

Как вы думаете, может ли искусство что-то изменить, как-то повлиять, пробудить? Окей, художник спит, но вот он проснется, что может сделать?

Виктор: Это не так, чтобы мы или кто-то выставили гениальную работу и все проснулись, нет. Идет накопительный процесс, когда у людей открываются глаза. Ситуация с российской пропагандой показательна: идет зомбирование, а потом должно же проясняться как-то. У нас тоже… Такими маленькими шажочками, постепенно должны глаза открываться.

Елена: Я хочу об искусстве говорить, а не о том, что художник миссионер какой-то. Современное состояние казахстанского искусства очень проблематично – в связи с реальностью, с людьми, со зрителями. К примеру, известных казахских режиссеров объявляют позором нации, при этом никто не может увидеть их картины. Многие, кстати, любят ходить в музей, где выставляют Никаса Сафронова. На него же толпы идут, музей гордится. Но ведь постыдна такая неразборчивость. Но люди почему идут? Это попса, такая же попса, как и Киркоров. Людям нужно что-то, а предложить нечего по большому счету. И когда люди на выставках что-то смотрят, они не видят нынешнего дня, современности. Они видят какие-то картины в рамках – красиво, цветочки, горы, лошади… Но часто эти красивые картины просто такие кунштюки. Надеемся, что наши работы в какой-то степени отражают особенности нынешней ситуации. И мы хотим посмотреть на реакцию людей.

Виктор: В Москве, когда стали открываться биеннале современного искусства, у организаторов была цель познакомить с ведущими мировыми тенденциями, мейнстримом. Но от биеннале к биеннале все время критика идет, что выставки развлекательного характера – интерактив и прочее. В оправдание что говорят? Страна долго находилась в контексте соцреализма, а здесь у современного искусства новый язык, и нужно осуществлять просветительскую миссию. Вот нужно показать, что язык contemporary art непростой, он очень сложный. В результате публика полюбила эти биеннале, ходят тысячи, но опять-таки воспринимается все, как те же самые кунштюки.
«Художник спит» 1996 г.
Здесь слышится аналогия с «АртБатФестом»…

Елена: Я бы не хотела слишком критиковать «АртБатФест», наверное, такое тоже должно быть, каждый взваливает на себя то, что может тянуть в соответствии со своими представлениями.

Виктор: Понятно, что у общества есть заказ на то, что должно что-то происходить. Другой вопрос: готовы ли художники влезть на трибуну с ясным высказыванием и готовы ли его услышать?

Елена: Проходят фестивали в Астане: быстро-быстро мастерят какие-то инсталляции, креативят…

Виктор: А вот министр культуры докладывает президенту, что на «ЭКСПО-2017» будет более 3000 культурных событий!

Последний вопрос: мечта или сон художника. Есть у вас, как у художников, мечта?

Елена: Если честно, хочется, может быть, вернуться опять к живописи…Заниматься вещами не то чтобы формальными, но медитативными. А по большому счету все проекты нам подсказывает сама действительность, и мы не можем загадывать, что она нам еще подскажет.

Виктор: Наши художники, когда заканчивали образование, закрывались в мастерской и оттачивали технологию: с утра до вечера должны были выдавать что-то на-гора – работа такая. А у нас художник спит…

Елена: До поры… É
Interview: Юлия Сорокина
Date: April, 2017